Вниз

Москва. Город контрастов. Широкие проспекты, скверы, фонтаны. Монументальныездания, памятники. Но стоит зайти во двор, то глазу предстает совсем другая картина — дом, отделанный с фасада гранитом, выглядит серой кирпичной глыбой, в огромном дворе с детской площадкой растут приземистые грибы оголовков, в сторонке, у забора, как бы стесняясь, пристроилась ВШ метро, обдавая проходящих мимо теплым воздухом с запахом шпал и креозота. Разные будочки с железными дверцами и решетками — жалюзи. Целое поколение людей (и не одно) выросло в этих дворах. Подрастали мальчишки, оканчивали школу, уходили в армию, возвращались, обзаводились семьей. И вот уже на тесной, закопченной коммунальной кухне сушатся пеленки. Начало новой жизни…

Хамовники. Старый сталинский дом чуть в стороне от шумной Пироговки. Построен в 1950 году, строили зеки. Хорошо строили, на совесть, иначе было нельзя. Дом стоит буквой «П», одна грань его выходит на Новодевичий проезд, «перекладина» смотрит на прямую, как шпала, Погодинскую, а другая грань выходит в тихий сквер, за которым сквозь зелень листвы проглядывается насыпь окружной ж/дороги. Дом шестиэтажный.

Мы сидим на крыше, на пожарной площадке, сваренной из почерневших от времени и воды арматурных прутков. От нагретых за день жестяных листов крыши поднимается тепло. Взгляд устремлен на запад, весь Новодевичий монастырь как на ладони, его резные стены и пряничные башни отражаются, дрожат в водах пруда. Голубые ели, давно переросшие крепостную стену, замерли в безмолвии. Безветренно, лишь грохот проходящего вдали транспортного состава нарушает вечернюю тишину.

Поворачиваем голову направо, на север — видим красную кирпичную трубу котельной, возвышающуюся над уровнем крыши еще метров на 10, на выступы кирпича периодически присаживаются отдохнуть стрижи. Вот уже 30 лет, как дом имеет центральное отопление, котельной нет и в помине, но без трубы дом потерял бы часть своего облика, впрочем, причина, по которой трубу оставили гораздо более банальна — лень было ломать. Сидим, курим. Сигаретный дым колышется возле нас, легким облачком, остывая, спускается вниз.

Проделаем экскурсию сверху вниз, рассмотрим дом попристальнее. Мы на чердаке. Пахнет пылью, голубями, солнечные лучи пронизываю пыльный воздух. На чердак издавна сносился всякий хлам — тут и жестяное корыто, и сломанный детский велосипед, спинка железной кровати с никелированными шариками, потускневшими и запыленными. Здесь живут голуби, их кладки тут же, маленькие голубые яйца, или уже вылупившиеся уродливые птенцы. Еще на чердак выведены трубы отопления, краны для стравливания воздуха и пара.

Чердак образует единое пространство над всем домом, по нему можно прогуливаться из одного подъезда в другой. Здесь часто бывают дети — забегают во время игр, или просто от любопытства, разговаривают шепотом, пугаются каждой тени, возвращаются домой с горящими от пережитого приключения глазами. Дальше идет 6 этаж. Здесь коммуналок почти нет, люди живут в больших отдельных квартирах. Начальники всех мастей, доктора наук, военные — те, кого государство не посмело селить в коммуналки. Тут чисто. У многих домработницы, персональные машины с шоферами, все атрибуты богатой и не-совковской жизни.

С 5 по 2 этаж — обычные многокомнатные коммуналки, которых десятки тысяч по Москве. Планировка во всем доме стандартная — от входной двери начинается длинный коридор, справа и слева двери в комнаты (их от 3 до 8), в торце коридора — ванная комната и туалет, направо — выход на черную лестницу, налево — кухня. Перед входной дверью кнопка с приколотой бумажкой, какому жильцу сколько звонков.

Коридор с закопченным черным потолком, с пола до потолка заваленный вещами. У черного хода телефон в карболитовом корпусе, тяжелая трубка соединяется с аппаратом шнуром в засаленной тряпичной оплетке. Крашеная грязно-зеленого цвета стена у телефона, исписана, масса бумажек приколота к торцу стоящего рядом шкафа. Так уж повелось — в центре города, какая бы коммуналка не была, она была телефонизирована в обязательном порядке.

Эх, каких только разговоров не слышал аппарат за годы своей работы. Робкие признания в любви, и пьяные бредни, и известия о смерти родственников, угрозы, слезы, радостный шепот, удивление. Кажется, не осталось в человеке эмоции, которая обличенная в слова не прошла бы электрическим сигналом от микрофона в черной трубке, провода на роликах, идущего вдоль коммунального коридора на лестницу, ныряющего в лючок в стене, бегущего на первый этаж, где стоит тяжелый чугунный кроссовый шкаф, далее в одетом в свинец кабеле под двором, улицей трамвайными путями направляющегося к телефонной станции — шаговой, а далее — по всему городу и стране.

И не знает телефон, что пройдет совсем немного времени, и ненужный, он будет снесен на чердак вездесущими мальчишками, играющими к казаков-разбойников, а оттуда, вместе с остальным хламом будет погружен в полуторку, вывезен на городскую свалку. Телефонный кабель с наростами коридорной пыли будет сорван, на вновь оштукатуренную стену ляжет тонкий и незаметный ПВХ шнур. Но может все будет и по другому — телефон на свалке своим раритетным видом привлечет любителей старины, его извлекут из груды мусора, привезут домой, вымоют и он займет свое место в музее истории Москвы, рядом со своими более прогрессивными потомками.

В комнатах живут люди. Разные. Так как дом расположен в тихом центре, совсем уж спившихся работяг сюда не селили, но людям надоедал коммунальный быт, всеми силами они старались разъехаться, получить пусть маленькую, но отдельную квартиру. В результате непрекращающейся человеческой ротации на совсем в доме оседали пенсионеры, пьянь, которой все равно где жить, одинокие матери с детьми, отчаявшиеся встретить свое счастье или просто случайные временные люди.

Соответственно и комнаты выглядели в зависимости от того, кто там живет. Первый этаж в доме был нежилой. С торца на Новодевичий проезд располагалась булочная, далее тянулся ряд пыльных окон, принадлежавших архиву какого то НИИ, далее шли коммунальные службы — ЖЭК, паспортный стол. В последнем подъезде расположились монтеры, лифтеры, слесари, там же была комнатка диспетчера по микрорайону. Часть людей, занятых в обслуживании коммунального хозяйства дома в нем же и жили.
С угла, смотревшего на окружную железную дорогу, высилась кирпичная труба, означавшая наличие собственной котельной. Так оно и было. Котельная отапливала не только свой дом, но и детский сад, расположенный поблизости. Располагалась она под землей, во дворе. Котельная с момента основания дома топилась углем, залежи которого еще можно обнаружить у входа в котельную со двора, уголь сваливали кучей и истопники по наклонному железному желобу сталкивали его вниз, к топке. С начала 70х годов котельная была переведена на газ, но блестящие куски антрацита еще много лет попадались под ноги.

Само помещение, где располагались котлы, воздуходувка, циркуляционные насосы первой и второй ступеней было вынесено из под фундамента дома. Туда вел вход с улицы, находившийся как раз рядом с угольной кучей. В подвале дома находились водосчетчики, электрощитовая, откуда, открыв массивную стальную гермодверь с четырьмя запорами по углам, можно было попасть в обширное бомбоубежище под домом. К электрощитовой примыкала небольшая комната истопника, в ней стоял письменный стол, кушетка, покрытая клетчатым пледом, стальной стеллаж с инструментами и черно-белый телевизор. Истопники, меняясь, дежурили круглосуточно. Работали полусутки — утром заступал один, работал до вечера, когда приходил сменщик, дежуривший в ночь. Чего не было в котельной, так это туалета. Приходилось пользоваться санузлом, расположенном в бомбоубежище или ходили отливать в желоб дренажа грунтовых вод.
Открыв во дворе деревянную дверь и спустившись два пролета вниз, мы попадаем в котельную. Нас сразу же окутывает влажное тепло и ровный гул циркуляционных насосов, подающих воду на этажи. Конец марта, котел топится еле — еле и рева пламени газовой горелки почти не слышно. На бетонном основании смонтированы три котла — два основных, мощностью по 175 Квт и один маленький, вспомогательной, на 50 Квт, назначение которого — не дать замерзнуть системе в мороз в случае аварии и выхода из строя основных котлов.

Котлы по периметру огибает железный мостик, отдающий две лестницы наверх, к дренажным лючкам и водомерным стеклам. Всё газовое хозяйство вынесено наверх, в желтый «скворечник», внизу у котла лишь рычаг подачи газа и аварийная кнопка остановки горелки. Рычаги подачи большие, как на пароходе или тракторе, перемещая рычаг вверх или вниз истопник регулирует интенсивность горения газа и тем самым, температуру воды в котле. Автоподжигание горелок не работало с момента постройки котельной, и если, не справившись с температурным режимом и догнав давление в котле до предела истопник был вынужден ударить по аварийной кнопке, немедленно потушив факел — далее процедура запуска выглядела следующим образом — истопник брал факел, состоящий из намотанной на толстую проволоку пакли, макал в ведро, на дне которого плескались остатки солярки, факел поджигался, подача газа выставлялась на минимум, истопник, матерясь, становился раком, и просовывал факел в топку. За такую «механизацию» начальник котельной уже получал строгача.
В другом конце машинного зала стоял шкаф управления, здесь дублировалось управление насосами, вентиляцией, располагалась нехитрая автоматика поддержания постоянного давления в магистралях подачи воды. На панели горели желтые и красные лампочки. Рядом расположенный железный трап вел на минус второй этаж, в ревущее насосное царство — 9 штук. Пять основных (три на холодную воду, два на горячую), один резервный, два пожарных, насос для дренажной перекачки. Многочисленные манометры и термометры. Воздуходувка гнала суда воздух с улицы, обеспечивая постоянный подпор.

Горячий воздух выходил сам через вентиляционные решетки. Короткий и широкий тоннельчик соединял минус второй этаж котельной с подвалом дома. Толстые трубы в тоннельчике дрожали от работающих агрегатов, капли конденсата с холодных труб капали на постоянно мокрый пол, стекая в желобки по бокам, оттуда — через решетку в дренагу, а дальше, ох, в Москву реку. Вот в этом шуме, реве и воде работал человек свои полсмены. Далее отсыпался, и опять на работу. Как правило, работали вдвоем, сменяя друг друга, но иногда, желая подработать, дежурили и слесаря из ЖЭКа, конечно, у кого был допуск для работы в котельной. Весной, в мае, котельная останавливалась, топка гасла, насосы отключали на профилактику. Тишина казалась невозможная.
Начальником котельной был Петр Васильевич — рослый седой мужчина лет 60, не гнушавшийся дежурить истопником, работал за слесаря, электрика, самолично принимал участие в ликвидации аварий, летнем ремонте котлов и оборудования, сам вел всю бухгалтерию и носил ее в ЖЭК. Он был одинок и жил на втором этаже первого подъезда, окно его выходило как раз над котельной. Странный был мужик — нелюдим, молчаливый, огромной физической силы. Не пил совсем. Курил дорогие в то время папиросы. С ним жил неимоверных размеров злобный дымчатый кот, ходивший вместе с ним на смену и привыкший к неспокойной обстановке котельной.

А хозяин, несмотря на свою угрюмость, был абсолютно незлым, отходчивым человеком, ругань от него можно было услышать только в одном случае — когда его подчиненные делали свою работу халтурно или пили на дежурстве. Тут Васильевич был неумолим и на расправу скор. Разные разговоры ходили про начальника котельной — будто бы в молодости он работал в НКВД, имел возможность сделать себе карьеру. Не знаю, не знаю… Сам Петр Васильевич об этом не говорил никому. Известно, что прошел всю войну специалистом по ремонту танковых дизелей, работал на передовой западного фронта и хотя с автоматом в атаку не ходил, имел два ранения и орден. Про жену, детей Петра Васильевича никто ничего не знал, а сам он молчал.

Так тихо и жил наш герой, не раздражая вышестоящее начальство в ЖЭКе, в меру используя власть при общении с подчиненными. Был у него интерес в жизни — читать любил. Приходившим в котельную жаловаться на холод или протечки труб жильцам странно было видеть на столе в комнате истопника томик Толстого или Паустовcкого, или подшивку старых журналов «Юность». Никак книги не вязались с внешностью Васильевича. Вот мутная четверть самогона, кусок сала и соленый огурец — это другое дело. Но не пил начальник котельной самогона. Как, впрочем, и другого алкоголя.
За котельной во дворе располагались два бетонных оголовка. Время оказалось не властно над качественным армейским бетоном марки 800, и спустя много лет они выглядели как новые, ни обвалившихся кусков, ни торчащей ржавой арматуры. Двадцатипятиметровыми галереями оголовки соединялись с бомбоубежищем под домом. Попасть в бомбоубежище было можно из двух центральных подъездов, через оголовки или из котельной. Из парадного, обогнув шахту лифта, спускаемся вниз. Один пролет, другой, третий. Довольно глубоко, метров шесть будет! Через мешки с побелкой, бочки из под краски и прочий хлам, оставленный после ремонта дома пробираемся к стандартной гермодвери.

Она не заперта, но открывается туго, цепляя наваленный на полу мусор. Заходим. Направо и налево две отдельные гермодвери, ведущие в независимые отсеки, сообщающиеся в этой точке и через вентгалерею с другого конца убежища. Идем налево, тут тамбур с двумя двойными дверями, санузел, электрощит. Далее идут петляющие в шахматном порядке помещения для людей с деревянными нарами, короткий коридор с отдельной гермодверью приводит в комнату, где установлены 500 литровые баки с питьевой водой.

А вот в полу лючок, залитый бетоном, из которого торчит отрезок трубы. В трубу ныряет электрический кабель. Артезианская скважина, предназначенная для автономного водоснабжения. Работает ли она? Идем дальше, хозяйственные помещения, фильтры, имеющие как электрический, так и ручной привод. Трубы, покрашенные желтой краской, расходятся по помещениям. Помещения для людей заканчиваются, далее склад, деревянные ящики с противогазами и ОЗК, примитивный дозиметр и прибор химической разведки. Санузел на 5 посадочных мест. Душевые кабинки.

Прикидываем, в доме 90 квартир, в каждой живет 8 -10 человек. Это, берем по максимуму, 900 душ. Запас воды составляет четыре с половиной тонны. Это… по 5 литров на человека. Да и не разместятся тут все никогда. А ведь постройку дома курировал один из отделов ведомства на Лубянке, для себя строили, о собственной безопасности заботились. Потом настали времена Хрущевской оттепели, влияние КГБ уменьшилось и дом отдали для простых жителей города. Почти все помещения пройдены.

Снова тамбур. Две спаренные гермодвери ведут в длинный бетонный коридор. Справа дверь к дополнительным ФВУ, дверь впереди — как мы догадываемся по чуть заметному дрожанию труб должна вывести в котельную. Открывается легко, истопники ходят сюда по нужде. Еще коридорчик с двумя дверями — одна из них ведет к электрощитовую котельной, а другая — квадратная небольшая гермодверь веден в вентгалерею, проходящую по всему периметру дома буквой «П». Сюда же выходят собственными дверками тоннели из оголовком, из стены, образующей внутреннюю сторону убежища, торчат воздухозаборники. Еще одна гермодверь из вентгалереи ведет в обычный подвал с трубами, канализационными стояками, с выходом наружу с торца дома. В полу подвала железные ступеньки, ведущие во «влажный» тоннель к насосной.
Мы прошли весь левый отсек. Про правый отсек нечего добавить, он точно такой же, но отсутствует скважина водоснабжения, резервуары для воды, пройдя весь отсек, можно выбраться только в вентралерею, с другого ее края. Поднимаемся наверх, выходим на воздух тем же путем. Осмотр дома закончен.

 

Рассказ «Вниз», читать далее